судьба сибирских захоронений военнопленных.

Умерших военнопленных хоронили на четырех специальных кладбищах. Отвод земельного участка под самое крупное(1,5 га) из них был оформлен решением № 89 Новосибирского горисполкома от 10 ноября 1944 г. Располагалось оно у самой границы городских земель, неподалёку от Верх-Тулинского шоссе. К моменту принятия решения там уже были захоронены десятки военнопленных. Другое кладбище находилось в сосновом бору в Первомайском р-не в полутора километрах от станции Инская. Массовые захоронения узников лагеря производились также на 16-м квартале Заельцовского кладбища. Небольшое кладбище военнопленных было также неподалёку от пос. Мирный в Коченёвском р-не.

В приказе коменданта лагеря подполковника госбезопасности А. Я. Пасынкова от 6 октября 1944 г. на основе директивы ГУПВИ НКВД определялся порядок захоронений. Начальники лаготделений обязывались направлять своих представителей к инспектору учёта и сообщать ему фамилию, имя и отчество умершего, национальность, воинское звание, год рождения и дату смерти. Учетчик в свою очередь указывал квадрат кладбища, где следовало копать могилу, и её номер. На каждую могилу полагалось ставить опознавательный столбик с дощечкой, на которой краской в числителе заносился номер могилы, а в знаменателе номер квадрата. Однако из-за стремительно нараставшей смертности военнопленных этот порядок не выдерживался. В приказе по лагерю от 5 декабря 1944 г. отмечалось, что в лагерных отделениях умерших хоронят в братских могилах. На это налагался категорический запрет, а также выдвигалось требование «захоронение трупов производить не позже, как через двое суток после смерти»[11]. Последняя фраза весьма примечательна — умершие военнопленные нередко неделями лежали в сараях, дожидаясь очереди быть преданными глубоко промёрзшей сибирской земле.

В воспоминаниях немцев, вернувшихся из советского плена, содержатся подробные описания того, как производились захоронения в это время.

«Между концом сентября 1944 г. и моей отправкой на родину 5 сентября 1947 г. я четыре раза менял лагерь, но оставался по-прежнему на окраине города Новосибирска. Слава богу, что я не заболел. Меня ежедневно отправляли на внешние работы: фабрика по производству боеприпасов, прокладка железнодорожных путей, колхоз, гальваническая станция радиозавода. Вследствие продолжительного рабочего дня (во время войны свыше 12 часов, а с дорогой ещё дополнительно полтора часа, позднее в среднем 10 часов), из-за частично очень тяжелой работы и плохого питания после возвращения в лагерь мы, устав как собаки, падали на доски и никто не думал друг о друге. Поэтому я не могу дать каких-либо справок об именах. По поводу показателей смертности мне известно, что зимой 1944-1945 гг. в нашем лагере ежедневно умирали 10 человек от недостаточного питания и дизентерии. Их хоронили далеко-далеко от всякого жилья в степи без указания имен и установки могильных крестов. Я сам в ту зиму трижды участвовал как копальщик в больших захоронениях. От нас для товарищей был сделан лишь один временный крест из досок от ящиков и установлен там»[12].

Автор этого повествования рассказывает о кладбище в Кировском р-не Новосибирска. Подобным образом хоронили умерших военнопленных и в других местах, что, впрочем, было типичным для всей системы советских лагерей.

«Мы отправились в лазарет. На носилках навалены мертвецы. Это фактически скелеты, такие легкие, что даже мы, истощенные люди, спокойно можем вдвоем поднять труп. Они совершенно раздеты, имя каждого военнопленного химическим карандашом написано на ноге. 5 или 6 трупов размещаются на одних носилках. Для лучшего использования площади они грузятся слоями. Голова нижнего укладывается между ног верхнего. Грубый, грязный брезент покрывает убожество. Поднятые обычно шестью военнопленными, движутся носилки через лагерную дверь наружу…

Примерно через полчаса, на краю леса мы останавливаемся перед несколькими деревьями, низко свесившиеся ветви которых почти касаются снега. Мы ставим носилки, начинаем сгребать снег в сторону, мучительно вырубаем в замерзшей земле плоскую яму, скорее лощинку. Яма настолько мелка, что можно подумать, будто только смели снег. Носилки подвигаются к краю, один сдергивает брезент, другие кантуют носилки вверх и сваливают сильно замерзшие, голые трупы, так, словно рабочий опрокидывает свою тачку, нагруженную камнями, и они катятся вниз.

Мертвецы сиротливо лежат друг на друге — где нога, где рука высовываются над плоским краем могилы, лопатой они укладываются вниз. Уже стучат замерзшие куски земли по ним. Вместе с землей падает и снег, остальное закончит ветер — покроет неровные края плоского холмика белым холодным покрывалом.

Господи, какое убожество! Так зарывают их, изголодавшихся, замерзших, погибших немецких солдат. Кто знает их имена, их близких, кому известна их судьба?! Их имя химическим карандашом написано на ноге. И это всё»[13].

Массовые погребения военнопленных в общих могилах продолжались до середины 1945. Лишь наступление тепла и снижение смертности в лагере позволили приступить к индивидуальным захоронениям с установкой опознавательных знаков. В январе 1946 г. была получена директива ГУПВИ НКВД СССР от 17 декабря 1945 г., которая предписывала умерших военнопленных из рядового и младшего командного состава хоронить в нательном белье, а офицеров — в белье и верхней одежде[14].

Однако даже в период существования лагеря за кладбищами не велось надлежащего ухода и надзора. Они оставались не огорожены, могильные холмики осыпались, в местах зимних захоронений образовывались провалы. Весной 1946 г. Кировский райпищекомбинат вспахал на территории кладбища военнопленных в Кировском р-не всю свободную площадь и посеял там просо. Непосредственно по могилам сев не производился, но значительная часть из них была разрушена тракторами. Исчезли также опозновательные столбики[15].

В конце мая - начале июня 1949 г. во исполнение специальной директивы ГУПВИ МВД СССР «в связи с предстоящей ликвидацией в текущем году большинства лагерей, спецгоспиталей, рабочих батальонов для военнопленных и интернированных ввиду завершения репатриации последних на родину» проводилась генеральная проверка всех кладбищ. Это делалось и потому, что их «надлежащее сохранение предусмотрено действующими международными конвенциями» и «не исключена возможность разрешения правительственными органами посещения отдельных кладбищ военнопленных представителями иностранных государств»[16].

Такая проверка была проведена и в Новосибирской обл. Офицеры управления МВД составили топографические схемы кладбищ, точно показывающие их расположение на местности. Сверялись документы учета умерших военнопленных и интернированных (журналы регистрации, кладбищенские и алфавитные книги, картотеки), на основании чего составлялись списки погребенных с указанием номера квадрата и могилы. Эти материалы и в наши дни позволяют установить места захоронений военнопленных, определить основные анкетные данные каждого из них.

Национальный состав военнопленных, умерших в лагере № 199.

Рассчитано и составлено по спискам умерших военнопленных.

Таблица 1.Динамика смертности военнопленных в лагере № 199.

Рассчитано и составлено по спискам умерших военнопленных.

Захоронения военнопленных в Новосибирской области.

Своеобразными памятниками истории являются кладбища военнопленных, где захоронены люди различных национальностей — жертвы Второй мировой войны. Их судьбы отражают одну из самых трагических её страниц.

Приказ Народного комиссариата внутренних дел «Об организации лагеря в районе г. Новосибирска» был издан 21 июля 1944 г. Ему присваивался номер 199, а плановая численность военнопленных устанавливалась в 15 тыс. чел. Начальником лагеря был назначен подполковник госбезопасности А. Я. Пасынков, ранее руководивший оперативным отделом управления НКВД по Новосибирской обл. Предусматривалось формирование пяти лагерных отделений, наиболее крупные — на комбинате № 179 (ныне «Сибсельмаш») и заводе № 65 Народного комиссариата боеприпасов. Через несколько дней после поступления приказа, 27 июля 1944 г., Постановление «Об организации лагеря военнопленных в г. Новосибирске» было принято бюро областного комитета ВКП(б). В нем определялась дислокация лагерных зон, а директора предприятий в сжатые сроки обязывались закончить их обустройство, предусматривавшее оборудование жилых помещений, пищеблоков, бань, прачечных, дезокамер, лечебных пунктов[1].

Первый эшелон военнопленных прибыл в Новосибирск 19 сентября 1944 г. В нем находилось 2 тыс. бывших военнослужащих германской и союзных ей армий. Второй эшелон с контингентом в 2 302 чел. пришел 30 сентября. Администрация лагеря, выполняя требования партийных органов, стремилось как можно быстрее «задействовать» эти трудовые ресурсы. Установленный инструкцией НКВД 21-дневный карантин, во время которого военнопленные не выводились на работу, сократили до 10 дней.

К концу октября в лагере содержалось 4 286 чел., из которых 2 940 трудились на комбинате № 179, 495 участвовали в строительстве завода «Тяжстанкогидропресс» и 680 — в сооружении хлопчатобумажного комбината, 51 были переданы в распоряжение треста «Сибстанкострой» и 120 — стройуправления № 1 Томской железной дороги. По мере поступления новых контингентов организовывались лагерные отделения и при других предприятиях города: заводах «Электросигнал», «Электроагрегат», стрелочном, «Труд», им. XVI партсъезда, им. Воскова.

В лагере содержались «низовые слои» бывших вражеских армий: солдаты, ефрейторы, унтер-офицеры, большинство из которых владели рабочими профессиями. Руководители предприятий и строек ценили их как рабочую силу, предпочитая другим категориям заключенных за «более высокую квалификацию и способность к труду»[2].

Первые крупные контингенты иностранцев были направлены на тарное производство комбината № 179. Одни военнопленные работали на циркулярных пилах и деревообрабатывающих станках, другие сколачивали снарядные ящики. Ветеран «Сибсельмаша» А. Е. Седых, работавшая в то время с немецкими бригадами контролером, отмечает честность военнопленных при сдаче продукции, их вежливость. С массовых приветствий «Гутен морген» начиналась каждая рабочая смена, продолжительность которой составляла 11 часов. Однако бросалась в глаза изможденность этих людей. Часто можно было видеть, как слаб и плохо чувствует себя человек, стоящий у станка или подносящий доски. Всего до конца войны, по отчетным документам лагеря, военнопленные изготовили 864 тыс. ящиков для боеприпасов[3]. В последующие годы они стали шире привлекаться к труду в качестве квалифицированных станочников, в том числе на германском оборудовании, в большом количестве поступавшем на предприятия Новосибирска, помогали русским рабочим освоить его.

Однако основная масса военнопленных направлялась на стройки и производство строительных материалов. Иностранные бригады построили крупные промышленные обьекты: литейный цех на заводе «Тяжстанкогидропресс», сталелитейный цех на стрелочном заводе, кузнечный цех на заводе им. XVI партсъезда, блочный двухэтажный корпус для изготовления стальконструкций треста «Стальконструкция» и многие другие. Силами военнопленных было изготовлено 39 млн штук кирпича, 230 тыс. штук шлакоблоков, добыто 160 тыс. кубометров бутового камня и щебенки, заготовлено и переработано 140 тыс. кубометров древесины.

Существенный вклад они внесли в благоустройство города: проложили шоссейные дороги в районе Оловозавода и «Тяжстанкогидропресса», заасфальтировали 22 тыс. м² улиц и площадей, выкопали траншеи и уложили 5 тыс. погонных метров труб городского водопровода. Труд военнопленных сыграл большую роль в решении жилищной проблемы в нелегкое послевоенное время. В различных районах Новосибирска они построили благоустроенные дома, в том числе четырех- и пятиэтажные, общей площадью 40675 м², в которых и по сей день живут новосибирцы. Их руками возведено или капитально реконструировано несколько ценных в архитектурном отношении зданий, в том числе здание Западно-Сибирского филиала Академии наук на ул. Фрунзе.

Узники лагеря привлекались и к сельскохозяйственному труду. В пос. Мирный Коченевского р-на было организовано многоотраслевое подсобное хозяйство, в котором около 500 чел. занимались выращиванием растениеводческой и животноводческой продукции. Военнопленных, грузивших зерно, можно было постоянно видеть как на Новосибирском, так и Бердском элеваторе.

В акте о расформировании лагеря подчеркивалось, что за все время производственной деятельности с октября 1944 г. по ноябрь 1948 г. он был рентабельным, перечислил в доход государству 17,7 млн руб.[4] Военнопленные не только окупили расходы на свое содержание, но, безусловно, немало сделали и для социально-экономического развития Новосибирска.

И всё же для многих пребывание здесь окончилось трагически. Неимоверно трудной оказалась первая, рано наступившая и очень суровая зима 1944-1945 гг. Начальник управления НКВД по Новосибирской обл. комиссар госбезопасности Ф. П. Петровский сообщал первому секретарю обкома партии М. В. Кулагину, что к марту 1945 г. в лагере умерло 1 662 чел., или 20% общей численности заключенных. Лагерный персонал, медицинские работники и городские власти стремились предотвратить массовую гибель военнопленных. При каждом лагерном отделении были организованы лазареты, в которых все больные получили постельные принадлежности и нательное белье, что по тем временам было делом непростым. Систематически проводилась профилактическая обработка узников, устанавливался строгий контроль за санитарным состоянием жилых помещений, что позволило избежать распространения инфекционных заболеваний. Удалось существенно улучшить питание военнопленных, среднесуточная калорийность рационов была доведена до 3000 ккал., а больные и дистрофики дополнительно получали блюда, приготовленные по специальным рецептам. Тем не менее обстановка в лагере, по оценке руководителя управленияя НКВД, продолжала оставаться «крайне напряженной», что требовало безотлагательной помощи со стороны областных и городских властей[5].

Высокая смертность военнопленных определялась не политической линией советского руководства и НКВД, которая была направлена на сохранение их жизни, а вызывалась стечением обстоятельств фронтовой и тыловой действительности. В результате крупномасштабных наступательных операций Красной армии значительная часть вражеских военнослужащих попадала в плен после пребывания в окружении, т. е. уже в истощенном состоянии. Затем они направлялись в сборные лагеря, проходя по 200-300 км и получая крайне скудное питание. Тяжелым испытанием стал для них долгий путь в сибирский тыл. Эшелоны, которые составлялись из товарных вагонов, не оборудованных для людских перевозок (без нар, печей, отхожих мест), медленно двигались на восток, пропуская воинские, санитарные и грузовые поезда. Сухого пайка хватало лишь на несколько дней, горячая пища на станциях предоставлялась редко, и даже глотка воды приходилось ждать многие часы. Медицинское освидетельствование военнопленных, прибывших с первыми эшелонами в Новосибирск, показало, что половина из них находилась в крайне ослабленном состоянии. «Оздоровительный карантин», который прежде всего преследовал цель повысить процент «трудового фонда», т. е. тех, кого можно было направить на работу, несколько облегчил участь узников. Однако и после него 323 чел. были признаны дистрофиками, 429 зачислены в «ОК» — оздоровительные команды, 357 помещены в лазареты[6].